Чуковский и петербург

«…и вдруг во мне сказалось одно тихое слово: книга». Корней Чуковский

31 марта исполняется 130 лет со дня рождения любимого поэта, писателя, волшебника

Говорят, жить в эпоху перемен — проклятие. Но тот, кому довелось ощутить мощный пульс истории, кто наблюдал этот тектонический процесс, — к такому человеку мы испытываем какое-то дополнительное почтение. Его судьба может быть трагической. Зато он видел и сжимал в своих руках самое жизнь.

Так и с писателем, поэтом, критиком, литературоведом Корнеем Ивановичем Чуковским. Он родился при Тургеневе, Чехове, Толстом, при Александре III и газовом освещении. А ушел — при Бродском, Солженицыне, сверхзвуковых самолетах и Брежневе. За несколько месяцев до его смерти американцы высадились на Луну.

А то, что в это время происходило на Земле, особенно на одной шестой ее части, Корней Иванович узнавал, запоминал, фиксировал, записывал в дневниках, статьях, эссе. Он ведь начинал как журналист и, конечно, был журналистом по самому складу своего неутомимо любопытного, жадного до людей, знаний и событий характера. 

Центром тогдашнего человеческого, исторического водоворота был Петербург — сначала имперский, а после революционный. Поэтому Чуковского сюда тянуло, а еще — потому что тут была его родина.

1. Двадцатилетний, худой и голодный

Он родился в Петербурге 19 марта (по старому стилю) 1882 года. Здесь, во Владимирском соборе, был крещен как Николай Корнейчуков. Мать — Екатерина Корнейчукова, крестьянка. Отца у ребенка, по документам, не было. Чуковский долгое время не знал его — одессита Эммануила Левенсона.

Вскоре после рождения Николая мать увезла его в Одессу. Там он вырос, учился в гимназии — а впоследствии, в 1896 году, в пятом классе, был отчислен, как «кухаркин сын». (Этот период своей жизни Чуковский описал в автобиографической книге «Серебряный герб», нежно любимой детьми прежних поколений и наверняка, увы, неизвестной поколению нынешнему. — Прим. ред.)

После этого пришлось досрочно вступать во взрослую жизнь. Заниматься самообразованием, учительствовать, писать для одесских газет.

В 1903 году столичный Петербург выманил из Одессы молодого — «двадцатилетнего, худого и голодного», по собственному признанию, — Чуковского.

С Одессой он расстался достаточно легко, где-то в дневнике даже заметил: «омерзительный город». И всегда подчеркивал: «Я — петербуржец», «Моя родина — Петербург».

Академический переулок, 5. Здесь была первая постоянная квартира молодого Николая Корнейчукова.

Здесь он «в две-три недели перезнакомился чуть не со всеми литераторами», причем не только живущими: «Самые названия петербургских улиц, площадей, переулков, связанные так или иначе с писателями, вызывали во мне бурную радость». Отсюда писал в Одессу заметки о своих столичных впечатлениях, пытаясь меж тем пристроиться к столичной жизни: «…

бегал по редакциям, но моих рукописей не брали нигде» — вполне закономерная история для заезжего провинциала. Пришлось писать о столичных событиях для газеты «Одесские новости». 

Между тем Николай старался исправить ситуацию со своей «провинциальностью». Чтобы избавиться от «мужицкой» фамилии, появился изысканно-комичный «Корней Чуковский».

Впоследствии «Корней» воплотился окончательно, приобретя фиктивное отчество «Иванович». 

В 1903 году Чуковский обвенчался с Марией Гольтфельд. Почти сразу же молодожены отправились в Лондон — Чуковский был туда направлен корреспондентом «Одесских новостей». 

Коломенская улица, 11. В этом доме у Чуковских родилась дочь Лидия — впоследствии известная писательница.

Он вернулся в Петербург 1905 года. Уже охваченный революцией. Правда, вряд ли Чуковский застал январскую пальбу — приехал скорее всего в марте. В августе того же года он поселился на своей первой постоянной квартире — на Васильевском острове, в Академическом переулке, в  доме №5. Рядом с Университетом и Академией художеств, да еще и, по всей видимости, задешево.

К концу августа у Чуковского с женой и годовалым сыном Николаем кончились все деньги, они начали бедствовать.

Дом №5 в Академическом переулке сейчас выглядит не так уж бедственно. Светлый цвет стен, стеклопакеты в окнах. Но есть тут какая-то достоевщина — слишком уж пусто в переулке, слишком тесно смыкаются крыши над головой, как в ущелье.

Мимо ходят только строгие и печальные девушки в черных шапочках.

Какое-то время еще Чуковские жили в доходном доме на Коломенской улице, 11. Семья пополнялась: 24 марта 1907 года родился второй ребенок — дочь Лидия. Дом, грязноватый, с темноватым двором, тоже, надо сказать, не поражает воображение.

Загородный проспект, 27. Сюда Чуковские вернулись приснопамятной осенью 1917-го.

2. Не Россия и не заграница

Как бы там ни было — гонорары Чуковского на тот момент, похоже, вообще не позволяли ему платить за квартиру в столице и содержать семью. 

Аренда дома в дачном поселке обходилась дешевле, особенно не во время сезона. Уже осенью 1906 года Чуковские перебираются в Куоккалу, нынешний поселок Репино.

Здесь, по замечанию биографа Ирины Лукьяновой, «был не город и не деревня, не Россия и не заграница, не столица и не провинция, не то и не другое — и в то же время все сразу».

И здесь Корней Иванович находит себе новых собеседников — как, например, великого художника Илью Репина, писателя и правозащитника Владимира Короленко. Здесь можно было встретить и Владимира Маяковского, и Леонида Андреева. 

Именно Илья Репин в 1912 году помогает приобрести и даже перестроить дачу совсем напротив его собственных «Пенат». Дача смотрела на море. 

Моховая улица, 36. В этом здании располагалась редакция «Всемирной литературы».

Вот как описывает эту дачу Виктор Шкловский: «Дача выходит в море нешироким и непокрашенным забором. Дальше от моря участок расширяется. Дача стоит на берегу маленькой речки.

Она двухэтажная, с некоторыми отзвуками английского коттеджа». 

Корней Иванович был доволен: «Великолепный кабинет, прекрасные условия для работы…» Шкловский писал: «У Корнея Ивановича кабинет в верхнем этаже дачи.

К нему даже зимой приезжают писатели».

Потом все кончилось. После 1918 года дача оказалась за границей, на финской территории. Дом был разграблен. В 1940 году, после русско-финской войны, когда Репино снова стало частью России, Корней Иванович пытался вернуть дачу, но его права на куоккальский дом не признали. Чуковский так больше ни разу его и не видел, хотя мог бы приехать. 

Набережная реки Мойки, 59. В Доме искусств был настоящий приют литераторов.

«Дом, — пишет Ирина Лукьянова, — стал обкомовской дачей, никогда официально не считался чем-то особенно ценным для российской культуры — и сгорел дотла в 1986 году». Ничего не осталось.

Памятной осенью 1917-го Чуковские возвращаются в Петроград и селятся в доме на углу Лештукова переулка и Загородного проспекта — дом №27. Сейчас в этом доме находится Филармония джазовой музыки.

А если смотреть со стороны Лештукова переулка (ныне Джамбула) — там окна ресторана. В окнах — огромные постеры с полураздетыми девушками в кокошниках.

Как издевательское прощание со старой Россией, что ли…

Чуковский пишет Репину: «Нам живется в Питере хорошо. Дети учатся. Бессонницы не донимают меня, как бывало. Я работаю целые дни, работа оплачивается отлично».

Корней Иванович к этому времени уже значительный журналист, переводчик, критик. Даже начало его главной, детской славе уже положено: еще в 1916-м Чуковский пишет своего знаменитого «Крокодила».

Последний, до переезда в Москву, петербургский адрес Чуковского — Манежный переулок, 6.

На доме — памятная доска .

3. В самую черную пору

Даже к главному повороту в жизни миллионов Чуковский вроде бы готов: он сотрудничает с Максимом Горьким, «буревестником». Тот в середине октября 1918 года, когда повсюду уже голод, разруха и отчаяние, — приглашает Чуковского в основанное им издательство «Всемирная литература».

Редакция находилась по адресу: Моховая улица, 36.

Чуковский вспоминал: «Сперва наша редакция ютилась в тесноватом помещении на Невском невдалеке от Аничкова моста (бывшая редакция газеты «Новая жизнь»), но к зиме переехала в великолепный особняк на Моховой, с мраморной лестницей, с просторными и светлыми комнатами. Мы собирались по вторникам и пятницам вокруг длинного стола, покрытого красным сукном, и под председательством Алексея Максимовича тщательно обсуждали те книги, которые надлежало выпустить в ближайшие годы».

Сейчас в этом особняке находится Музыкальный колледж имени Мусоргского. Великолепия здание, надо сказать, не потеряло.

Другой затеей, принадлежащей уже лично Чуковскому, был «Дом искусств». Он открылся 19 ноября 1919 года на Мойке, 59, в особняке купца Елисеева.

Это был не просто клуб, но способ выживания художников, литераторов — и самой культуры вообще. Кругом ведь были безработица, голод, разруха и отчаяние. Известия о голодных смертях приходили одно за другим.

Чуковский с ног сбивался, пытаясь помочь всем подряд — то раздобыть еды, то дров.

«В самую черную пору, какую когда-либо переживала русская интеллигенция — и, в частности, русские писатели, — я задумал основать такой дом, где могли бы жить и работать деятели русского искусства»,  — объяснял он потом.

И вот о начале: «Итак, вчера мы открывали «Дом искусств». Огромная холодная квартира, в к-рой каким-то чудом натопили две комнаты». 

Культура стала оттаивать. Здесь, в «Диске» (так сокращали название), было писательское общежитие на 50 с лишним человек, библиотека. Здесь читали лекции Гумилев, Горький, Замятин, Блок, Белый…

Впрочем, все это ненадолго. В 1922 году критик Аким Волынский обвинил «Диск» в отсутствии программы. Оскорбленный Чуковский подал в отставку. При руководстве Волынского в «Диске» появилась программа: организовали бильярд, домино и лото. Осенью «Дом искусств» закрылся.

Корней Иванович с внуками Дмитрием, Николаем и Евгением. Переделкино, 1947 год.

4. «Боже, помоги моему нелюбию»

В это время Чуковский уже живет в Манежном переулке, в 6-м доме. Это его последний петербургский адрес до переезда в Москву в 1938 году.

Его квартиру №6 несложно найти: на третьем этаже угловой балкон и справа три окна. Внизу — памятная доска. Музея Чуковского в этом доме нет. Зато угол дома окружает железная решетка с героями «Тараканища», довольно симпатичными. Вот медведи на велосипеде. А вот, кажется, и кот — задом наперед.

Евгений Шварц, работавший в то время у Чуковского секретарем, вспоминал: «Иногда выбегал он из дому… широко размахивая руками и глядя так, словно он тонет, своими особенными серыми глазами. Весь он был особенный: седая шапка волос, молодое лицо, рот небольшой, но толстогубый, нос топорной работы, но общее впечатление — нежности, даже миловидности.

Когда он мчался по улице, все на него оглядывались, — но без осуждения. Он скорее нравился прохожим высоким ростом, свободой движения. В его беспокойном беге не было ни слабости, ни страха. Он людей ненавидел, но не боялся, и у встречных поэтому и не возникало желания укусить его».

Ненавидел! Сильно сказано, учитывая, что речь идет о всесоюзном сказочнике, «дедушке Чуковском»… 

Сам Чуковский довольно тяжело переживал такую славу: «Все другие мои сочинения до такой степени заслонены моими детскими сказками, что в представлении многих читателей я, кроме «Мойдодыров» и «Мух-Цокотух», вообще ничего не писал».

Тут слышится упрек не только во всегдашнем невинном инфантильном неведении публики. Культуру все-таки не удалось удержать на руках, она рухнула — и в куда более глубокую яму, чем можно было подумать. История сделала поворот — и люди на глазах изменились. Другие персонажи выступили на сцену. Трагедия превратилась в довольно-таки жуткий фарс.

В июле 1923-го Чуковский пишет Репину, с болью вспоминая Куоккалу: «Здесь я на чужбине, не с кем душу отвести, и, кроме прошлого, у меня ничего нет. Люди испоганились ужасно». Сказки ему тоже припомнили со временем.

Прозвучало слово-приговор «чуковщина». В декабре 1929 года его вынудили написать письмо с отречением от сказок.

«Теперь, — написал Чуковский, — если бы я даже хотел, я не могу писать ни о каких «крокодилах», мне хочется разрабатывать новые темы, волнующие новых читателей.

В числе книг, которые я наметил для своей «пятилетки», первое место занимает «Детская колхозия». Письмо было опубликовано в «Литературной газете». Чуковский, к счастью, обещанного не сделал.

Он все равно раскаивался и считал возмездием за свое отречение — смертельную болезнь дочери Мурочки, туберкулез. Она заболела в конце 1929 года, почти одновременно с публикацией в «Литературке».

Читайте также:  Университетская набережная петербурга - одна из красивейших в европе

В 1938 году был расстрелян муж его дочери Лидии физик Матвей Бронштейн. 

О гибели зятя Чуковский узнал только после двух лет хождения по инстанциям.

И в том же 1938 году Корней Иванович решил перебраться в Москву. «В Ленинграде климат неподходящий» — так горько-иронически он объяснил свое решение. 

Впереди еще ждала война, смерть сына Бориса, гибель собранной за жизнь библиотеки… И более спокойные поздние годы. Но это уже другой период его жизни. Московский.

Что могло утешить Чуковского? От личных трагедий, конечно, лекарства нет, кроме времени. А лекарство от исторической перспективы, особенно когда она кажется нисходящей в пропасть…

Ответом, наверное, может послужить отрывок из письма петроградскому библиотекарю Якову Гребенщикову: «Недавно, больной, я присел на ступеньки у какого-то крыльца и с сокрушением смотрел на тех новых страшных людей, которые проходили мимо. Новые люди: крепкозубые, крепкощекие, с грудастыми крепкими самками. (Хилые все умерли.

) И в походке, и в жестах у них ощущалось одно: война кончилась, революция кончилась, давайте наслаждаться и делать детенышей. Ни одного человечьего, задумчивого, тонкого лица, все топорно и бревенчато до крайности.

Какие потные, какие сокрушительные! Я должен их любить, я люблю их, но, Боже, помоги моему нелюбию! Я был раздавлен, и вдруг во мне сказалось одно тихое слово: книга… Эти колченогие еще и не знают, что у них есть Пушкин и Блок. Им еще предстоит этот яд.

О, как изменится их походка, как облагородятся их профили, какие новые зазвучат интонации, если эти люди пройдут, например, через Чехова. Можно ли пережившему Чехова, — рыгая, облапливать свою хрюкающую и потную самку? После «Войны и мира» не меняется ли у человека самый цвет его глаз, само строение губ? Книги перерождают самый организм человека, изменяют его кровь, его наружность — и придите через 10 лет на Загородный, сколько Вы увидите прекрасных, мечтательных, истинно человеческих лиц!»…

Фото Натальи ЧАЙКИ

Источник: http://www.vppress.ru/tops/i-vdrug-vo-mne-skazalos-odno-tikhoe-slovo-kniga-Kornei-Chukovskii-13469

Тема Петербурга в творчестве К. И. Чуковского

УЧЕНЫЕ

ЗАПИСКИ

КВАК ХЕ МИ, аспирант Московского государственного

педагогического университета seabeau001@hanmail.net

ТЕМА ПЕТЕРБУРГА В ТВОРЧЕСТВЕ К.И. ЧУКОВСКОГО

В статье исследуются рецепция и образное отражение петербургской темы в ранней критике и К.И. Чуковского и первой стихотворной сказке «Крокодил».

Ключевые слова: К.И. Чуковский, «Крокодил», Петербург, петербургская тема.

В 1905 году, в одном из первых писем жене после переезда в Петербург, Чуковский так описывал свои ощущения: «Больше ни одной зимы моя нога в Одессе не будет.Только здесь можно быть литератором. Сколько я читаю — ужас что такое» [11, с. 66- 67] (здесь и далее цитируемый текст дается курсивом. — Х.К).

По утверждению И. Лукьяновой, Чуковский «попал в среду, к которой стремился, где мог дышать, где хотел бы жить и работать; «Самые названия петербургских улиц, площадей, переулков, связанные так или иначе с писателями, вызывали во мне бурную радость»», — приводит она признание начинающего литератора. [6, с.

72] Более трех десятилетий спустя уже известный всей стране детский писатель почти с дословной точностью подтвердит свою преданность переименованному в Ленинград городу, и назовет его местом своего писательского рождения: «Я родился в Ленинграде и прожил там всю жизнь. Я люблю его любовью писателя, потому, что в нем каждый камень насыщен нашей русской литературной историей.

В нем каждая улица — цитата из Пушкина, из Некрасова, из Александра Блока, из Анны Ахматовой» [13, с. 10].

Очевидно, что восторг первых впечатлений от Петербурга был вызван у Чуковского творческим подъемом и мечтами о литературной карьере, но также в значительной мере литературный Петербург стал почвой, взрастившей его критический и литературный талант, источником его вдохновения, культурным пространством, определившим содержание и вектор литературного творчества. Можно с известной долей уверенности сказать, что Чуковский вслед за Некрасовым и другими любимыми им писателями постепенно превратился в петербургского литератора. Петербургская тема, захватившая Чуковского еще при чтении классиков и так же, как и их, неотступно влекущая будущего писателя своей непреодолимой двойственностью, драматическими противоречиями между великим замыслом и результатом, стала одним из лейтмотивов его творчества. Однако радость первой встречи постепенно начинает сочетаться у Чуковского с размышлениями о духовных и этических деформациях, нашедших отражение в петербургской поэзии и культурном сознании горожан.

Эмоциональная окрашенность мыслей и оценок петербургской жизни в раннем творчестве Чуковского формировалась под сильным влиянием литературной образности, почерпнутой им у русских классиков.

В литературно-творческом воображении автора тема города наделялась устойчивым комплексом тем, мотивов и эстетических оценок. Кроме того, надо отметить, что тема влияния города и городской среды на литературный процесс была довольно популярна в начале XX века. Не мог остаться в стороне и Чуковский.

Поработав в Петербурге в течение трех последующих лет в качестве литературного критика и написав ряд статей о творчестве петербургских

© Квак Хе Ми

ФИЛОЛОГИЯ

Ейсш

литераторов, молодой критик издает сборник «От Чехова до наших дней» (1908), где в предисловии первоначально выделяет три тематических раздела: «Город и мещанство», «Ложный индивидуализм» и «Кризис индивидуализма».

Нетрудно убедиться, что выделенные Чуковским темы напрямую связаны с петербургской темой в русской литературе, еще ранее получившей развитие у Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Достоевского, Толстого. Причем в 1907 году, т.е. за год до появления сборника Чуковского, те же вопросы были подробно рассмотрены в известной работе Р.В. Иванова-Ра-зумника «История русской общественной мысли» [5, с.

197]. И Чуковский, хотя и написал довольно язвительную статью в адрес этой работы [10, с. 451], все же использовал высказанные в ней наблюдения в своих последующих публикациях.

В предисловии к 3-му изданию сборника он намечает три основные черты «послечеховской» литературы, еще более конкретизируя предмет своего внимания: «власть города», «пышная ме-щанственность» и «кризис этического индивидуализма» [1, с.

21], под которым Чуковский понимал энтропию личности, утрату этической полноты и целостности, некий «распад» полноценного внутреннего переживания бытия на отдельные, не связанные между собой «обрывки» желаний, эмоций и впечатлений.

И мещанственность, и этическая энтропия являются для Чуковского следствием «власти города» не только над человеком, но и литературой, о чем он пишет, анализируя творчество петербургских литераторов К. Бальмонта, В. Брюсова, А. Блока и др.

И хотя тему «города» критик не ограничивает только Петербургом, все же основное внимание он уде -ляет анализу влияния на литературу петербургской городской среды.

Нетрудно заметить, что уже в ранних критических статьях Чуковского тема Петербурга становится одной из ведущих. В поле зрения начинающего критика оказываются, как правило, те устойчивые темы и мотивы, которые в прошлом неоднократно развивались писавшими о Петербурге классиками.

К. Чуковский определил, что склонность к мещанству, под которым он понимал тяготение к материальной выгоде и пошлости, является доминантой характера петербургского обывателя. Эта склонность, по мнению критика, сформировала его «склад ума». Мещанство — это опосредованная

отсылка к петербургской теме, так как отношение автора к мещанству есть эмоционально-идеологическое отношение к городу. Порожденные городским мещанством «неглубокость и легкость чувства сделались непременным свойством городского человека. Город разбил нашу душу на тысячу частей, и, естественно, каждая часть стала от этого меньше». [6 т., с. 41].

Все это, по мнению Чуковского, сообщило литературе некое новое качество, изменения в содержании, поэтике, стиле.

«Краткость современных художественных произведений, их торопливость, их наклонность к эффектам, экзотичность их форм, рассчитанность их приемов, ловкость их манеры, их тенденция к стилизованности, их импрессионистский дух и порою их мишурность — все это, — убежден Чуковский, — создано в городе, городом и для города» [6 т., с. 30].

Столь сильный акцент на особой значимости городской атмосферы не случаен. Чуковский указывает на наличие в петербургском культурном пространстве еще одной существенной его части.

«Умышленный город» создает пространство, которое не просто охватывает человека и культуру, но каким-то круговым «сдавливанием» принуждает к формам жизни торопливой, поверхностной, склоняет к жизни внешней в ущерб жизни внутренней.

Не менее важна также характерная для петербуржца деформация в восприятии времени. Городское пространство «умышленного города» сжимается и сжимает во времени человека, живущего в Петербурге: «Идешь по улице. На минуту задумываешься. Мелькнет красивое лицо. На минуту влюбляешься. Тебя толкнут. На минуту сердишься.

Тебе улыбнутся. На минуту радуешься. Вот повседневные чувства городского человека» [6 т., с. 41]. Чуковский обращает внимание на уникальную способность русских поэтов отражать подобную «мозаичность» впечатлений городского жителя. В числе первых, кто отличился данным умением, критик называет К.

Бальмонта, в поэзии которого, по мнению Чуковского, нашла отражение ежеминутная подвижность и переменчивость обитателей города: «Всю быстроту и изменчивость восприятий, всю душевную подвижность, всю эластичность городских душ он [Бальмонт. — Х. К.] первый отразил с такой полнотой в торопливой и капризной своей поэзии».

[6 т. , с. 44] Анализируя творчество

УЧЕНЫЕ ЗАПИСКИ

1>сш

Бальмонта, Чуковский делает вывод: «Итак, поверхностность чувства, торопливость образов, изменчивость, хаотичность, безумие настроений, иллюзионизм — все эти черты принадлежат отнюдь не Бальмонту, а всей городской поэзии…» [6 т., с. 48].

Городская жизнь, навязывающая горожанам бытие в его хаотичности, заставляет сталкиваться с неожиданными и таинственными приключениями. Подобный подход к городу как к чему-то загадочному и необъяснимому представлен в ряде повестей Н.В. Гоголя. Недаром они названы автором петербургскими.

Гоголевский Петербург выступает городом необычайных превращений, которые совершаются на фоне тяжелого, прозаического быта. Ю.М. Лотман отмечает, что подобное отношение к северной столице заставляет воспринимать ее как «пространство, в кото -ром таинственное и фантастическое является закономерным» [7, с. 215].

Еще раньше эту мысль высказал Чуковский: «Газеты, ежедневно приучающие нас к чуду, делающие для нас нормой ненормальное, обыденным необычное; телефоны, театры, фабрики, кинематографы и, главное, городские улицы, навязывающие нам бытие в его хаотичности, безумии множественности, испестрили нашу жизнь до чрезвычайности» [6 т., с. 41 ].

Все эти черты, характерные для описания Петербурга в русской литературе, позже найдут отражение и в литературном творчестве автора. И одной из первых в ряду подобных текстов Чуковского стала его знаменитая сказка «Крокодил».

В литературоведении уже отмечалось сходство сказки Чуковского с произведениями, связанными с петербургской темой. Историк детской литературы М.С. Петровский указал на него, сопоставив «Крокодила» Чуковского с сатирической повестью Ф.М. Достоевского «Крокодил, необыкновенное событие или пассаж в Пассаже».

Необычайное совпадение касалось как образов главных героев, так и городского пространства, в котором они обитали. «…Будто Крокодил Чуковского, вернувшись в Африку, рассказывает там своим собратьям — о крокодиле Достоевского!» [8, с. 38], — восклицает исследователь.

Более того, продолжает Петровский: «Перекресток Невского и Садовой у Пассажа, где выставлен крокодил Достоевского, станет местом действия в сказках К.И. Чуковского» [8, с. 39]. Едва ли такое совпадение можно назвать

случайным. Тем более, что крокодил Достоевского и крокодил Чуковского предстают жертвами города, в который они попадают.

У Достоевского животное изображено « в большом жестяном ящике в виде как бы ванны, накрытой крепкою железною сеткой, а на дне его было на вершок воды.

В этой-то мелководной луже сохранялся огромнейший крокодил, лежавший, как бревно, совершенно без движения и, видимо, лишившийся всех своих способностей от нашего сырого и негостеприимного для иностранцев климата» [4, с. 246].

У Чуковского Крокодил, повествуя о жизни зверей в зоосаде (в восприятии читателя изображение зоосада и «крепкой железной сетки» ассоциируются без труда), описывает своего племянника сходным образом: «А ныне там передо мной, / Изумученный, полуживой, / В лохани грязной он лежал / И, умирая, мне сказал…

» [11, с. 107]. Нетрудно убедиться, что сходство в изображении места, положения и состояния персонажей в подробных комментариях не нуждается.

Персонажи повести Достоевского и сказки Чуковского гибнут в несвободной, чуждой и противоестественной среде, что характерно для героев, существующих в пространстве Петербурга.

О.Г. Дилакторская отмечает, что «Достоевский, строя образ Крокодила, формирует его как образ пространственных значений, что способствует восприятию этого образа как фантастического» [3, с. 303].

Читайте также:  Таврический сад в санкт-петербурге

У Достоевского, по мнению исследовательницы, образ Крокодила отмечает собой границу между реальным и фантастическим планами.

Такие фантастико-символические характеристики образа-символа постоянно провоцируют неожиданные ситуации и повороты в сюжете, намечая, как правило, разнообразные возможности для развития сюжетного действия и толкования образов повести. Та же тенденция намечается и в сказке Чуковского.

Петербург Чуковского, подобно Петербургу Пушкина и Гоголя, предстаёт, с одной стороны, реальным, обычным городом с улицами, проспектами и домами, с другой — фантастическим, ирреальным.

Если у Пушкина по улицам скакал Медный всадник («За ним повсюду Всадник Медный / С тяжелым топотом скакал» [9, с. 672]), у Гоголя гулял Нос («Дверцы отворились; выпрыгнул, со -гнувшись, господин в мундире и побежал вверх

ФИЛОЛОГИЯ

по лестнице. Каков же был ужас и вместе изумление Ковалева, когда он узнал, что был собственный его нос!» [2, с. 45], то у Чуковского фантастический Крокодил не только разгуливает по Петербургу, но и курит трубку, разговаривает с прохожими и устраивает восстание против жителей города.

Библиографический список

1. Берман Д. А. Корней Иванович Чуковский. Биобиблиографический указатель. — М., 1999.

2. Гоголь Н.В. Собр. соч.: В 7 т. Т. 1. М., 1978.

3. Дилакторская О.Г. Петербургская повесть Достоевского. СПб., 1999.

4. Достоевский Ф.М. Собрание сочинений: в 10 т. Т 4. М.: Худ. лит., 1956.

5. Иванов-Разумник Р.В. История русской общественной мысли. СПб., 1907.

6. Лукьянова И.В. Корней Чуковский. М.: Молодая гвардия [Серия: Жизнь замечательных людей], 2006.

7. Лотман Ю.М. Символика Петербурга и проблемы семиотики города // История и типология русской культуры.

Издательство СПб., 2002.

8. Петровский М.С. Крокодил в Петрограде // Книги нашего детства. СПб., 2006.

9. Пушкин А.С. Избран. соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1978.

10. Чуковский К.И. Мещанин против мещанства // Чуковский К.И. Собрание сочинений: В 15 т. Т. 6. М., 2002.

11. Чуковский К.И. Собрание сочинений: В 15 т. Т. 1: Произведения для детей. М.: ТЕРРА-Книжный клуб, 2001.

12. Чуковский К. И. Собр. соч.: В 15 т. Т. 14: «Письма. 1903- 1925». М.: ТЕРРА-Книжный клуб, 2002.

13. Чуковский К.И. Собрание сочинений: В 15 т. Т. 1: Произведения для детей. М.: ТЕРРА-Книжный клуб, 2001.

14. «Я люблю Ленинград любовью писателя…» // www.chukfamily.ru

KVAK KHEMI

ST. PETERSBURG THEME IN K.I. CHUKOVSKY’S WORKS

The article under discussion considers reception and figurative reflection of St. Petersburg theme in K.I. Chukovsky’s literary criticism and his first poetic tale “Crocodile”.

Key words: K.I. Chukovsky, “Crocodile”, St. Petersburg, St.Petersburg theme.

Таким образом, сказка Чуковского во многом продолжает традицию классической русской литературы, согласно которой Петербург воспринимается как пространство, где образное единство реального и фантастического оказывается устойчивым свойством.

Источник: https://cyberleninka.ru/article/n/tema-peterburga-v-tvorchestve-k-i-chukovskogo

Чугунная решетка по мотивам Тараканище. Дом, где жил К.И. Чуковский / Санкт-Петербург / agentika.com

  • Чугунная решетка по мотивам «Тараканище». Дом, где жил К.И. Чуковский
  • Чугунная решетка по мотивам «Тараканище». Дом, где жил К.И. Чуковский
  • Чугунная решетка по мотивам «Тараканище». Дом, где жил К.И. Чуковский
  • Чугунная решетка по мотивам «Тараканище». Дом, где жил К.И. Чуковский
  • Чугунная решетка по мотивам «Тараканище». Дом, где жил К.И. Чуковский

1919-1938 г.   Квартира К. И. ЧуковскогоЗдесь с 1919 по 1938 год, до переезда в Москву, жил писатель, публицист, общественный деятель, литературовед Корней Иванович Чуковский (1882-1969). Проживал он в квартире № 8 на четвертом этаже, а потом в квартире № 6 этажом ниже. Окно небольшого кабинета писателя, заваленное книгами и рукописями, выходило на Спасо-Преображенский собор.Большинству наших современников Чуковский знаком еще с раннего детства по веселым стихам и сказкам, ставшим классикой детской литературы. Сам же Корней Иванович не считал «Муху-Цокотуху», «Мойдодыр», «Тараканище» и другие детские стихи важными вехами в своем творчестве, а более ценил свои исследования творчества поэта Н. А. Некрасова и переводы с английского.1983 г. Мемориальная доска К. И. ЧуковскомуВ 1983 году на фасаде дома установили оригинально оформленную мраморную мемориальную доску, посвященную Чуковскому.Доска изображает солнечный круг и лавровый венок — знак высокого признания заслуг знаменитого писателя, поэта, ученого.В полуподвал дома на Манежном переулке ведет небольшая лестница, огражденная с улицы забавной решеткой. Она невелика, но прославила это место на всю страну.
Композиция представляет собой иллюстрацию к стихам Корнея Чуковского. Помните — «ехали медведи на велосипеде…». Так вот: и кот, и зайцы и даже бабочки, не упомянутые в известном произведении для детей — вся эта команда поселилась на решетке напротив Спасо-Преображенского собора. Веселенькая такая компания на трамвайчике под номером пять. Смеются и жуют пряники прямо на улице.
Стихотворная сказка «Тараканище» была написано автором в 1923 году. Забавное произведение совершенно не «детского» писателя. Своеобразный памятник его творчеству и ему самому.

Можно добраться на общественном транспорте

Можно пройти пешкои от метро Чернышевская направо по Кирочной улице, затем налево на ул. Маяковского и направо на Манежный переулок. Это около 10 мин ходьбы.

  • Адрес : Манежный переулок, 6
  • Координаты GPS : 59.943292,30.353476

Ирина Паршкина

Источник: https://agentika.com/ru/encyclopedia/56caa471-328e-400f-8029-fc0f714887f8/places/root/4daec20c-e9c4-4e9f-be83-c102bc96f88e

Петербург в дневниках Чуковского (стр. 1 из 2)

План

Введение

Петербург в дневниках Чуковского

Заключение

Литература

Введение.

Люди пишут дневники, не думая, что их кто-то когда-нибудь прочтет.

Так наверное думал и Корней Чуковский, когда писал. В своих «Дневниках» он пишет о событиях, встречах и явлениях, которые происходили с ним, с его близкими, друзьями, которые оставили яркое впечатление. А чаще всего это были встречи. «И каждая встреча написана по живым следам, каждая сохранила свежесть впечат­ления.

Может быть, именно это слово больше всего подходит к жанру книги, если вообще осмелиться воспользоваться этим термином по отноше­нию к дневнику Корнея Ивановича, который бесконечно далек от любого жанра. Читаешь его, и перед глазами встает беспокойная, беспорядочная, необычайно плодотворная жизнь нашей литературы первой трети двадца­того века.

Характерно, что она оживает как бы сама по себе, без того общественного фона, который трагически изменился к концу двадцатых годов. Но, может быть, тем и ценнее (я бы даже сказал бесценнее) этот дневник, что он состоит из бесчисленного множества фактов, которые говорят сами за себя. Эти факты — вспомним Герцена — борьба лица с го­сударством.

Революция широко распахнула ворота свободной инициативе в развитии культуры, открытости мнений, но распахнула ненадолго, лишь на несколько лет»(2).

Размышления о русско-еврейской двойственности духовного мира в Петербурге – это один из направлений книги, на котором хотелось подробнее остановиться.

Петербург в дневниках Чуковского.

Чтение дневников Чуковского, написанных уже в советское время, казалось бы, должно было прервать довольно последовательную линию размышлений о русско-еврейской двойственности духовного мира этого жесткого и злого литературного критика.

Напомним, к этому времени он стал уже автором знаменитых детских сказок. Были, конечно, свои нюансы: советские педагоги, предводительствуемые Н.К. Крупской, все время создавали проблемы для их публикации. Да и «проходные» вроде бы книги о Н.В.

Некрасове и русских писателях-демократах сталкивались с яростной критикой тех, кто оберегал «светлые образы» своих любимцев.

Возвращаясь к русско-еврейской теме, отметим, тем не менее, очевидное ее присутствие в дневниках советского периода. Причем, чтобы оценить глубину размышлений Чуковского на эту непростую тему, надо помнить о том, что из его сознания не исчез образ друга и учителя В.Е. Жаботинского.

Вот две записи Чуковского 1922 года. Первая о праздновании Нового года в Доме литераторов: «Явился запоздавший Анненков. Стали показывать пьяные лица, и тут только я заметил, что большинство присутствующих – евреи.

Евреи пьяны, бывают по-особенному. Ходасевич еще днем указал мне на то, что почти все шкловитяне – евреи, что “формально-научный метод” – еврейский по существу и связан с канцелярскими печатями, департаментами».

Далее Чуковский дает несколько характеристик (Эйхенбаума, Тынянова и др.) в связи с отзывами на свои работы. Здесь много забавного. Ведь именно в это время внук известного антисемита Я. Брафмана, автора позорно знаменитой «Книги кагала», В.Ф. Ходасевич переводит для хрестоматий Лейба Яффе ивритских поэтов.

26 марта 1922 года Чуковский пишет, что его сын Коля «… прочитал мне, страшно волнуясь, свою идиллию “Козленок” – очень изящную, насквозь поэтическую – вольное подражание “Вареникам” одного еврейского поэта, с которым он познакомился в переводе Владислава Ходасевича».

Стихотворение это, между прочим, принадлежало перу С. Черниховского и было напечатано в сборнике Ходасевича «Из еврейских поэтов» (Берлин, 1922). Высказывание же Ходасевича о последователях В.

Шкловского – русских формалистах – вполне может быть связано с его отношением к советским департаментам и канцеляриям, ведь в царское время евреи менее всего ассоциировались с этими учреждениями. Другое дело, что Б. Эйхенбаум писал работы типа «Как сделана “Шинель” Гоголя».

А сам Ходасевич работал тогда над весьма далеким от формализма сочинением о «поэтическом хозяйстве» Пушкина. Поэтому ничего близкого к антисемитизму, как можно было бы подумать, эта запись не содержит.

Забавно, что и Бабель, который не раз появляется на страницах дневника Чуковского, считал, что рассказ «Как это делалось в Одессе» о некоем старике Эйхбауме пародирует ту же самую работу Эйхенбаума (кстати, впоследствии американский славист Г. Фрейдин хорошо это показал).

Запись Чуковского от 18 марта 1922 года свидетельствует, что высказывание Ходасевича все-таки задело его довольно сильно: «Был вчера в кружке уитмэнианцев и вернулся устыженный.

Правда, уитмэнианства там было мало: люди спорили, вскрикивали, обвиняли друг друга в неискренности, но – какая жажда всеосвещающей “религии”, какие запросы фанатизма.

Я в последнее время слишком залитературился, я и не представлял себе, что возможны какие-нибудь оценки Уитмэна кроме литературных, – и вот, оказывается, благодаря моей чисто литературной работе у молодежи горят глаза, люди сидят далеко заполночь и вырабатывают вопрос: как жить Инстинктивно учуяв во мне “литератора”, они отшатнулись от меня. – Нет, цела Россия! – думал я уходя. – Она сильна тем, что в основе она так наивна, молода, “религиозна”. Ни иронии, ни скептицизма, ни юмора, а все всерьез, in earnest. И я заметил особенность: в комнате не было ни одного еврея. Еврей – это древность, перс – культурность, всезнайство. А здесь сидели истомленные бесхлебьем, безздоровьем, безденежьем девушки и подростки-студенты и жаждали не денег, не дров, не эстетических наслаждений, но – веры. И я почувствовал, что я рядом с ними – нищий, и ушел опечаленный».

Для того чтобы оценить все полутона этих записей, коснемся упоминаний имени того, кто применительно к евреям в начале ХХ века являлся символом «иронии, скептицизма и юмора». Нет сомнений, подразумевается Генрих Гейне.

Когда Чуковский в феврале 1925 года пишет о переводах из Гейне формалиста Ю. Тынянова, он не забывает констатировать, что у еврея-Тынянова было то преимущество, которого не было у Александра Блока. А посещая знаменитого русского писателя С.

Сергеева-Ценского, он записывает уже в 1930 году: «Ценский человек замечательный: гордый, непреклонный, человек сильной воли, свободолюбивый, правдивый. Если он переоценивает себя, то отнюдь не из мелкого эгоизма: нет, для него высокое мнение о себе есть потребность всей его жизни, всего его творчества.

Без этой иллюзии о собственном колоссальном величии он не мог бы жить, не мог бы писать. Ни одной йоты гейневского или некрасовского презрения к себе в нем нет, он не вынес бы такого презрения».

По-видимому, для Чуковского (как и для не выносившего Гейне Б. Пастернака) интонация немецкого поэта-еврея и его отношение к жизни ассоциировались с его происхождением.

Вернемся в 1922 год. Чуковский не отказал себе в удовольствии описать приход «уитмэнианцев» во «Всемирную литературу»: здесь они встретились со все более приближавшимся к оставленному было еврейству Акимом Волынским.

Чуковский записывает: «4 апреля во вторник во “Всемирной литературе” состоялось чествование Уитмэна. Пришли уитмэнианцы, а в кабинете шло заседание Союза писателей. Пришлось ждать А между тем, вышло весьма интересно. Я прочитал вслух несколько пассажей из “Демократических далей”.

Волынский по поводу прочитанного сказал великолепную речь, которую я слушал с упоением, хотя она была основана на большом заблуждении. Волынский придрался к слову “трансцендентальный” общественный строй и стал утверждать, что Уитмэн отрицал сущее во имя должного.

Словом, сделал Уитмэна каким-то спиритуалистом иудейской окраски. Но речь была превосходна, с прекрасными экспромтами – чем дальше он говорил, тем лучше».

Читайте также:  Туристическая фирма для инвалидов - колясочников в санкт-петербурге

Чуть позже выяснилось, что так называемые «уитмэнианцы» толком не знали, кто такой Уитмэн. Им просто нужен был некий духовный руководитель. Поэтому-то записи Чуковского звучат едва ли не иронически по отношению к самому себе, столько сделавшему для популяризации Уитмэна в России.

А вспоминая споры Волынского и Блока о Гейне, – между прочим, именно Гейне олицетворял для далекого от семитофилии Блока гуманизм иудаизма, – невольно задумываешься о том, как жаль, что обертоны описываемой ситуации сам Чуковский в своих книгах не реализовал. Время все менее способствовало серьезному обсуждению русско-еврейской проблематики, и следы ее оставались лишь в обрывистых фразах дневниковых записей.

Чуковский еще не раз мысленно возвращался к Волынскому и описал в дневнике его чтение «Рембрандта» 26 ноября 1924 года. Эти записи забавно сопоставить с тем, что мы уже видели.

Итак: «В прошлый вторник Волынский читал у нас (во “Всемирной”) свое вступление к книге о Рембрандте. Сологуб отозвался об этом выступлении игриво и резко: “Ваша книга опасная. Вы призываете к тому, чтобы (евреи) всех нас перерезали.

Вы защищаете иудаизм, но он не нуждается в вашей защите. И почему христианство кажется вам каменным и пустынным, почему именно каменным?”»

Книга Акима Волынского (Флексера, которого в символистских кругах называли презрительно и «филоксерой», болезнью виноградной лозы) о Рембрандте была посвящена доказательству того, что художник – еврей, раз согласные буквы его фамилии «рмбр» вроде бы не встречаются в таком виде в голландском языке, а напоминают что-то вроде «рамбам».

Подробно об этом написано в книге Е.Д. Толстой «Мирпослеконца». Ею же продемонстрировано место Волынского в культурном пространстве начала 1920-х, и лучше всего оно характеризуется образом Рабби из «Пьесы с ключом» Ольги Форш.

Кстати, это неудивительно в отношении человека, которому в январе 1923 года(!) было небезразлично произнесение в русском тексте Евгения Замятина Имени Всевышнего: «Слушали без аппетита. Волынский ушел с середины и сделал только одно замечание: нужно говорить не “Е-гова”, но “Я-гве”.

(Страшно характерно для Волынского: он слушал мрачно и мертво, но при слове Е-гова оживился; второй раз он оживился, когда Замятин упомянул метафизическую субстанцию)».

Источник: http://MirZnanii.com/a/135522/peterburg-v-dnevnikakh-chukovskogo

Переделкино. Корней Чуковский

Пастернак и Чуковский жили рядом. Пять минут неспешной ходьбы разделяло их дачи. Улица Серафимовича начиналась от шоссе. По левую сторону тянулся представительный забор. Ограждал он территорию Дома творчества, включившую флигелями ряд бывших дач.

Напротив стоял дом нестерпимо желтого цвета. Этот озорной желток и был музеем Корнея Чуковского. Дорожка от калитки вела вокруг дома. Вход в музей был со двора. Здесь царило оживление. Туда-сюда ходили сотрудники музея.

Кто-то из персонала сидел на скамейке и вдумчиво читал книгу.

Из посетителей мы были одни. Экскурсия на двоих получалась накладно, хотелось побродить самим, тем более, что у Пастернака приходилось от группы бегать. Персонал пошушукался, нам дали девочку и пропустили в комнату.

Это была столовая. Комната, как комната – стены ярко-синие, мебель карельской березы, чехлы белые. Примыкала она к парадному крыльцу, вход с которого теперь был закрыт. Окна выходили на крылечный балкон.

Мы видели с улицы запертую дверь.

Почти сразу выяснилось, что все помещения стояли закрытыми, попасть в них удавалось лишь при сопровождавшем, так что девушка отпирала двери, а потом где-то сзади дышала. Подобное наблюдение смущало, похоже, ее саму. В столовой она открыла рот и сообщила, что перед нами телефон.

Действительно, старый телефон с цифрами и буквами на диске стоял на тумбочке. Дело в том, что непривычный с виду, он был элементом экспозиции, требовавшим рассказа, сопряженного со сказкой.

А мы-то, дураки, аппарату не удивились, согласились, что и вправду телефон, помнили такой с детства и уставились на девушку с изумлением. Она смутилась еще больше и замолчала.

В кабинете Чуковского наша «ключница» повторила попытку наладить контакт. Она ткнула пальцем в книжную полку, указав на Британскую Энциклопедию. Мы опять не вникли в сложившуюся ситуацию – не восхитились, не поразились, а просто кивнули и пошли дальше.

Чему тут было удивляться? Весь кабинет и прилегавшая библиотека ломились от книг.

Музейное начальство делало упор на экскурсионное обслуживание, возможно даже с нами послали практикантку, но мы-то держали ее за смотрителя, уж больно комично выглядели ее старания и потуги.

А экскурсовод был действительно нужен. На стенах висели фотографии, рисунки, карикатуры без подписей или пояснений. Кое-что можно было понять, но остальное оставалось загадкой. Пространство молчало, девушка тоже.

На одной из карикатур присутствовало множество персонажей, связанных какой-то общей идеей. Корней Иванович, легко узнаваемый по гигантскому росту и характерному носу, находился в центре. На вопрос, кто изображен на рисунке, мы услышали ответ – Чуковский.

Среди остальных двух десятков были названы Андреев и Евреинов, больше никто.

А ведь смысл в этом рисунке был и не малый. Он висел отдельно, отражал какие-то литературные разборки и споры и казался значительным. «Информативная» беседа утвердила меня в мысли, что музей был создан для детей, иначе откуда могло взяться такое безразличие к важнейшим экспонатам, представлявшим интерес только для взрослых.

Телефон с буквами – это из сказок для детей, а жизнь-то была запечатлена в настенной живописи, получить разъяснения к которой не удавалось. Оксфордская мантия и обилие книг ясно говорили, что не только мухой-цокотухой был отмечен путь писателя. К экскурсоводу доверия не возникало, этим вопросом следовало заняться отдельно.

Корней Иванович Чуковский родился 31 марта 1882 года в Санкт-Петербурге. В метрике значилось «незаконнорожденный», а в графе мать была указана Екатерина Осиповна Корнейчукова. Мальчика крестили и назвали Николаем Корнейчуковым.

Исследователи полагают, что отцом его был петербургский студент Эммануил Соломонович Левенсон, сын состоятельного врача и почетного гражданина Одессы, в доме которого работала прислугой мать Чуковского.

Вскоре после рождения сына отец разорвал гражданский брак, мать забрала детей, старшую Марусю и Николая, и уехала в Одессу. Жила семья бедно, мать работала прачкой. Возможно папаша и пытался помогать им материально, но мать приучила детей к мысли, что отца у них нет.

В доме Чуковского никаких имен по отцовской линии не называли, а сама тема была запретна. В советское время писатель закрепил за собой псевдоним, сделав литературное имя настоящим.

Николай учился в гимназии, пока его не исключили из пятого класса по причине «низкого» происхождения. Юноша работал маляром, много читал, самостоятельно занимался и получил аттестат зрелости, сдав экзамены экстерном. Парень одолел английский и французский языки, писал философскую книгу, безумно тяготился своим байстрючеством и мечтал покорить мир.

В 1901 у него приняли статью в газету «Одесские новости», а в 1903, как единственного англоговорящего, направили корреспондентом в Лондон. За пару месяцев до поездки он женился на православной мещанке Марии Борисовне Гольдфельд и увез ее с собой.

В Лондоне он изучал английскую литературу, писал о ней статьи для прессы, заинтересовал Брюсова, который пригласил его сотрудничать в журнале «Весы».

Вернулся он в 1905 уже в Петербург, где занялся литературной критикой и переводами английской поэзии.

В пылу революционных страстей начал выпускать сатирический журнал «Сигнал», к сотрудничеству в котором привлек Куприна, Соллогуба, Тэффи и многих других.

После четвертого издания был посажен в тюрьму «за оскорбление царского дома», но выпущен под защитой известного адвоката. Может быть пресловутая карикатура без подписи и времени создания относилась именно к тем горячим событиям.

В 1906 Николай Корнейчуков, писавший статьи под псевдонимом Корней Чуковский, поселился в финском местечке Куоккола. Он тесно сблизился и подружился с соседом по поселку Ильей Репиным. В этих краях он познакомился с Владимиром Короленко и известным народником-публицистом Николаем Анненским. Рукописный сатирический журнал Чукоккала, который он вел до конца жизни, начинался тоже здесь.

В 1907 году Чуковский издал переводы Уолта Уитмена. Он активно занимался критической деятельностью, писал о Гаршине, Федоре Сологубе, Андрееве, Куприне, Алексее Ремизове. Впоследствии собрал все в двух книгах – «Лица и маски» и «Книга о современных писателях», вышедших в 1914 году.

В Куоккале он приобрел большое число друзей и знакомых в литературно-артистическом мире, к ним относились Алексей Толстой, Леонид Андреев, Николай Евреинов, Аркадий Аверченко, Тэффи, Александр Бенуа, Борис Кустодиев, Добужинский, Шаляпин, Комиссаржевская, Анатолий Федорович Кони.

По сути он создал свой круг общения на основе литературоведения, хотя уже в 1911 Чуковский работал над сборником «Жар-птица», пытаясь свести лучших писателей и художников для создания детской литературы высокого класса.

В 1916 Горький открыл в своем журнале «Парус» детский отдел и пригласил Чуковского его возглавлять. Во время работы и возникла детская сказка «Крокодил», говорят, совершенно случайно. Писатель просто убалтывал своего сына в дороге, а мальчик сказку точно запомнил. Так и появился первый общенациональный хит Чуковского в детской литературе.

Стихи стихами, а между тем он занимался наследством Некрасова, собирал и возвращал утраченные тексты, восстанавливал купюры царской цензуры. Он издал в 1952 книгу «Мастерство Некрасова» и получил за нее Ленинскую премию. Еще одна вполне филологическая тема, о которой он радел всю жизнь – это художественный перевод.

Мало того, что сам он был отличным переводчиком, открыл русскому читателю Твена, О’Генри, Честертона и Конан-Дойля, переводил Шекспира, Уайльда и Киплинга, пересказал для детей «Робинзона Круза» и «Барона Мюнхгаузена», он создал монографию «Высокое искусство», в которой доступно и доходчиво рассказал историю о трудностях перевода.

Недаром он получил в 1962  почетное звание доктора литературы Оксфордского университета. И, наконец, первопроходцем он стал и в третьем направлении, обратив внимание мира на детскую словесность. Сборник «От двух до пяти» переиздавался 21 раз. Получалось, что детское творчество составляло лишь малую толику его трудов, хотя в сознании многих его имя было связано с Мойдодыром и Айболитом.

Это вполне соответствовало экспозиции. Сказочник не нуждался бы в обилии книг, хватало бы игрушек. А книг было предостаточно.

Следующим примечательным местом в музее была веранда на первом этаже,  где жил Солженицын осень-зиму 1973-1974 перед высылкой.

Корней Иванович узнал о нем от Твардовского, по просьбе которого написал первую рецензию на «Один день Ивана Денисовича». С 1965 писатель бывал в Переделкине неоднократно, получая порой убежище в период гонений.

Теперь в этой комнате устроен конференц-зал, в остальных же местах сохранена обстановка с времен жизни Корнея Чуковского.

Дом был осмотрен, хотелось побродить вокруг. Странное дело, при всех завываниях экскурсовода в пустом и гулком доме Пастернака царил его дух, а здесь Чуковского не было.

Привлекали фотографии, умиляли подарки, поражала насыщенность интерьера, будто в память  о человеке сюда собрали все частности и детали его жизни, чтобы создать музей, а свободное пространство для полета мысли забыли.

 Впрочем, каждый все видит по-своему. Дом Чуковского можно посмотреть в сети, это лучше, чем слушать рассказы.

Парадное крыльцо закрыли, когда умерла жена поэта Мария Борисовна. Чуковский предпочитал ходить с черного хода. От калитки в заборе к дому вела аллея кленов. Действительно, в этом был некий намек на имение. Со стороны двора иллюзий не возникало.

У Чуковского росло четверо детей. Николай Корнеевич Чуковский (1904-1965), писатель, переводчик прозы и поэзии. Лидия Корнеевна Чуковская (1907-1996), писательница, публицист, диссидент. Она знала, у кого учиться. Корней Чуковский был единственным из писателей, кто поздравил Пастернака с Нобелевской премией. Борис Корнеевич Чуковский (1910-1941), инженер, погиб в боях под Можайском.

Мария (Мура) Корнеевна Чуковская (1920-1931), умерла от туберкулеза.

Источник: http://ashket.ru/peredelkino-kornej-chukovskij/

Ссылка на основную публикацию